В комфортной и размеренной жизни Садового кольца авантюризм и безрассудство искоренены чуть больше, чем полностью. Поэтому ответить с уверенностью на вопрос «каким бесом меня занесло на штурм кино-Цитадели режиссера Михалкова?» я не могу. Ведро попкорна, новая игра на iPad’е, верные друзья в ресторанчике неподалеку, способные победить любую тошноту потоками ироничного цинизма — все это казалось мне достаточной защитой от михалковомахии.

Влюбленный со школы в первую серию «Утомленных», экипированный похожим образом, год назад я зашел на сеанс «Предстояния» и сбежал через 28 минут после начала, оглашая фойе кинотеатра проклятиями и матом. Теперь меня точило извращенное любопытство — сколько минут «Цитадели» мне удастся отсидеть? По итогам двух с лишним часов просмотра я осознал и во всей определенности уверовал в две вещи:
1) Михалков окончательно рехнулся,
2) этому усатому черту удалось снять лучшее кино в истории новой России.

«Цитадель» — великий, завораживающий, взрывающий мозг и вымораживающий душу парад абсурда и ужаса. Безумнее, чем «Данте. Ад» Гринуэя, пронзительнее, чем «Ночной портье» Кавани. Рассуждая с самодовольной улыбкой о великой русской культуре, Достоевском и Боге, этот «кремлевский мечтатель», Карабас-Барабас союза кинематографистов слепил, сваял, выпилил хирургической пилой картину, превосходящую японский хоррор и корейский треш выразительностью мифологической поэтики, достоверностью детской идиотической наивности.

С безграничной жестокостью святого карателя Апокалипсиса Михалков рушит опоры храма Державной Победы, предает огню плюшевый быт интеллигентского соплежуйства, побивает камнями продажные игры в историческую достоверность. Отвращение во всей утонченной гамме оттенков не покидает на протяжении всего сеанса, но оторвать глаза от экрана практически невозможно.

Михалков, подобно Вергилию, проводит нас через круги очищающей пытки. Первая сцена, в которой пьяный генерал отправляет штрафников в лобовую атаку «Цитадели», осоловелые солдатики пялятся на бетон бычьими глазами, а располневший Митя (Меньшиков) зарывается в землю от пуль заград-отряда, производит гнетущее впечатление «имперского кино». Империи времен заката, эдакого позднего Рима, в котором распад и разложение становятся предметами наблюдений и эстетического переживания. И только начинает вериться, что это и есть новый фильм Михалкова, как повествование резко меняет вектор движения и на первый план выходит тема отношений полов.

Аня Михалкова — широкая и голосистая — рожает во всех подробностях в грузовике во время бомбежки, окруженная ранеными и инвалидами. Бомбы взрываются, инвалиды матерятся, перевязывая пуповину, Аня в слезах признается, что ее изнасиловал немец… Митя (тот же Меньшиков) в автомобиле дает прочесть Марусе (Виктория Толстоганова) обличающие ее протоколы, подписанные Котовым (Михалковым), после чего насилует. Изнасилованная Маруся покачивает розовым соском и глупо улыбается. И проч., и проч…. Отказавшись от демонстраций крупным планом дымящейся и обгорелой кровавой плоти (которыми, если верить рецензиям, запомнилось многим «Предстояние»), Михалков погружает нас в пекло гендерной вражды. В какой-то момент начинает казаться, что фильм пропах брутальной самцовостью, далеким от гигиены и чувственности сексом. И в голову закрадывается мысль, что автор — извращенец, человеконенавистник. Он специально демонстрирует окровавленные, оголенные ноги дочери, насилует собственную кино-жену, оглушает нас пьяными частушками разнузданной привокзальной б***и, чтобы показать — вот где настоящий фронт. Истинная линия Маннергейма — это след от резинки трусов на женском животе, а вовсе не оборонительные укрепления. И беды кроются ТАМ, в этой кровавой, но притягательной шкатулке Пандоры. В ответ хочется облегченно прошептать «рехнулся старый», пожалев о потраченных на болезненную сублимацию миллионах, как вдруг повествования делает новый шокирующий виток.

Реабилитированный Котов возвращается в старый дом ранних «Утомленных солнцем», встречая персонажей первого фильма. Притушим свет, помолчим минуту. Кровавые экзистенциальные дилемы фильма «Пила», 13 минут убийства Джорджем Лукасом Энакина Скайуокера, поедание Ганнибалом Лектером мозгов еще живого агента ФБР — детский лепет по сравнению с тем эпическим адом, который удается создать Михалкову в интерьерах подмосковной профессорской дачи. Самое страшное, что дом, и люди, и мир первых «Утомленных» узнаются в сутолоке, и ты веришь, что все могло, должно было так произойти, кончиться ЭТИМ. И кадры возвращения Котова в оплот последнего счастья — не глупая инсценировка, а ритуальное самоубийство.

Михалков снимает стружку с сознания современного обывателя, после чего компостирует дыры в тех местах, где скопились тромбы стереотипов. Расторопно, неторопливо. От всех его потуг можно было бы отмахнуться, если б с той же сноровкой и честностью он не расправился с иллюзией окончательного и непобедимо вечного блага, созданного его же, пожалуй, лучшим фильмом. В минуту уныния и внутренней потери на помощь зрителю приходит Надя Михалкова. Она всю картину живет своей параллельной жизнью, но производит впечатление чистого, адекватного, равного себе человека. В какой-то момент начинает казаться, что молчит, и мычит, и заикается она не от контузии, полученной в прошлой части фильма, но выражая реакцию зрителей на представленные ему события.

Встреча Котова и Нади — сюжетный и смысловой итог трилогии. Ему предшествует чаепитие у Сталина, возвращение Котова к Цитадели в образе советского гауляйтера, целый набор абсурдных мифологических сцен. Тысячи гражданских следуют за Котовым на штурм, вооружившись палками. Мышка бежала, хвостиком махнула — Цитадель взорвалась. В этот момент почти физически слышишь, как скрипят зубы, бурлит желчь у любителей «исторической правды», ценителей изящных разговоров, в каком году какого цвета был позумент мундиров тех или иных родов войск. И то, что Михалков выводит переживание и осмысление войны за рамки линейной хронологии и наивной реконструкции — отдельный большой бонус бонус.

Котов-Михалков встречает Надю Котову-Михалкову. Надя плачет, поет романс «Утомленное солнце…» Внутри у зрителя все сжимается, не может не сжиматься. Посмотрите на Ю-Тубе «Андалузского пса» и сразу после этого любой сюжет под заголовком «funny puppy». Эффект будет похожим. Итак, Котов, Надя, оглушительный катарсис, буквы «Цитадель» на весь экран и … послесловие.

В послесловии великая Чурикова в роли Бабы Яги-привратницы, обнимая юродливого немчика, отправляет наших героев в сопровождении танковой колонны куда-то за горизонт. То ли в Берлин, то ли в Валгаллу, то ли в Царствие Небесное. The end

Понять, что со всем этим делать, по выходу из кинозала совершенно невозможно. Кино цепляет, вштыривает и шиндарахает (читай: берет за живое, создает атмосферу, заставляет рефлексировать и сомневаться). Очевидно одно: эта вещица пострашнее «Бесславных ублюдков» Тарантино и то, что родные пенаты произвели подобное — не может не радовать. Бог знает, может быть в этом и есть путь нового российского кинематографа, который никто не может найти вот уже два десятилетия?

Кстати, тема Бога тоже заявлена в фильме весьма интересно, но об этом — другой разговор. Он мог бы состояться с циничными друзьями, напрасно прождавшими меня в кабачке неподалеку от Баррикадной, но когда я сказал, что, как школяр, отсидел два с лишним часа на новой картине Михалкова, никто из них мне отчего-то не поверил.

VN:R_U [1.9.22_1171]
Rating: 0.0/7 (0 votes cast)
VN:R_U [1.9.22_1171]
Rating: 0 (from 0 votes)